(очерк жизни и творчества Н. А. Некрасова)
Опубликовано в журнале Зинзивер, номер 2, 2025
Алла НОВИКОВА-СТРОГАНОВА
Доктор филологических наук, профессор, член Союза писателей России.
Что ж я не вижу следов обновленья
В бедной отчизне моей?
Те же напевы, тоску наводящие,
С детства знакомые нам,
И о терпении новом молящие
Те же попы по церквам.
В жизни крестьянина, ныне свободного,
Бедность, невежество, мрак.
Где же ты, тайна довольства народного?
Ворон в ответ мне прокаркал: «дурак!»
(«Время-то есть, да писать
нет возможности…» (1876)
«…Потому что наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных»
(Еф. 6:10–12).
Часть 1
Великий русский поэт Николай Алексеевич Некрасов (1821–1878) оставил нам замечательное художественное наследие, имеющее не только литературную ценность, но и поразительную историческую достоверность. Некрасовское лиро-эпическое творчество при всем его эстетическом своеобразии носит характер уникального документа. Это потрясающая правда о судьбе многострадальной русской земли, о жизни русского народа-страстотерпца:
Мы надрывались под зноем, под холодом,
С вечно согнутой спиной,
Жили в землянках, боролися с голодом,
Мерзли и мокли, болели цингой.
Грабили нас грамотеи-десятники,
Секло начальство, давила нужда…
Все претерпели мы, Божии ратники,
Мирные дети труда!
Братья! Вы наши плоды пожинаете!
Нам же в земле истлевать суждено…
Все ли нас, бедных, добром поминаете
Или забыли давно?..
(«Железная дорога» (1864))1
Забывать это нельзя, невозможно. В том числе для того, чтобы не считать тот самодержавно-бюрократический строй, ту буржуазно-капиталистическую эпоху, антинародную сущность которой во всем ее безбожном безобразии раскрыл поэт, идеалом общественного устройства, как пытаются преподносить ее сегодня с самых высоких политических трибун.
Поделюсь своими личными впечатлениями о преподавании курса истории литературы в средней школе и в вузе на протяжении последних четырех десятилетий и о восприятии молодыми людьми разных поколений творчества Некрасова. Оно, по моим наблюдениям, никогда не вызывало ни восторга, ни особого интереса у старшеклассников и студентов. Их отношение к некрасовской поэзии было более чем сдержанным. И вот почему.
Молодым людям советского времени, которым внушалось: «Не надо печалиться, вся жизнь впереди — надейся и жди», — эмоционально нелегко было читать стихи о вековечных муках и страданиях, беспросветной нужде и лишениях простого народа, об истерзанной русской земле: «И на родимую землю мою / Все накипевшие слезы пролью…» («Саша» (1855) — 4, 10). Советскому человеку представлялось, что все это безысходное народное горе в нашей стране навсегда ушло в прошлое. Казалось также, что это вовсе не подходящие мотивы для высокого искусства поэзии. Вместо чарующей музыки лирических излияний наподобие фетовских: «Шепот, робкое дыханье, трели соловья…» — стихи Некрасова наполнены иными звуками, режущими сердце и слух нестерпимой дисгармонией. Это «звуки барабанов, цепей, топора» (2, 152), скрипов, визгов, рыданий и стонов:
Но напрасно мужик огрызается.
Кляча еле идет — упирается;
Скрипом, визгом окрестность полна.
Словно до сердца поезд печальный
Через белый покров погребальный
Режет землю — и стонет она,
Стонет белое снежное море…
Тяжело ты — крестьянское горе!
(«Балет» (1866) — 2, 240)
По верному отзыву современного Некрасову литературного критика М. А. Антоновича, поэт «не увлекал читателя картинностью, яркостью красок и фантастическим очаровательным блеском, а скорее убеждал его трезвою, простою правдою»2. Сам Некрасов говорил, что в этом «много Правды горькой и простой…» (2, 225). Он осознавал нетрадиционную «непоэтичность» своих стихов: «Нет в тебе поэзии свободной / Мой суровый, неуклюжий стих…» (1, 162). Предвидя упреки в «прозаичности» основного объекта изображения в его лирике, Некрасов обращается не только к современному ему поколению, но и словно бы к молодым людям будущего, сознавая, что им также не придется жить в процветающем мире:
Пускай нам говорит изменчивая мода,
Что тема старая «страдания народа»
И что поэзия забыть ее должна,
Не верьте, юноши! Не стареет она.
О, если бы ее могли состарить годы!
Процвел бы Божий мир!..
(«Элегия» (1874) — 3, 151)
И все же некрасовские стихи ни в коем случае нельзя назвать «неуклюжими». Современник поэта, литературный критик-почвенник Аполлон Григорьев, восторгаясь высоким лиризмом стихотворений Некрасова, обращался к нему: «Поэт! Поэт! Что же Вы морочите-то нас и «неуклюжим» стихом, и «догоранием любви?» Глубокая любовь к почве звучит в произведениях Некрасова, и поэт сам искренно сознает эту любовь»3.
Некрасовское творчество — это настоящая лирика, задушевная, чуткая, наполненная свежими, неожиданными образами. Истинные шедевры, изумительные жемчужины русского поэтического искусства — многие стихотворения и поэмы Некрасова, в том числе любимые с детства, узнаваемые: «Дедушка Мазай и зайцы», «Генерал Топтыгин», «Крестьянские дети» (отрывок «Мужичок с ноготок»), «Школьник», «Накануне Светлого праздника», «Забытая деревня» с ее рефреном «Вот приедет барин…»; ставшие народными песнями «Коробейники» («Ой, полна, полна коробушка…»), «Тройка» («Что ты жадно глядишь на дорогу…»); «Мороз, Красный нос» с гимном русской женщине «Есть женщины в русских селеньях…»; «Влас», у которого «Сила вся души великая / В дело Божие ушла…», и другие.
Народные ходатаи за правду, с их общим на всех крестом тяжких страданий, в хрестоматийном стихотворении «Размышления у парадного подъезда» (1858) глубоко в подтексте лирической образности уподоблены распятому Христу («крест» и «кровь»):
Загорелые лица и руки,
Армячишка худой на плечах.
По котомке на спинах согнутых,
Крест на шее и кровь на ногах,
В самодельные лапти обутых. (2, 47)
Но у власть имущих — тех, к кому идут на поклон в поисках справедливости странники, — «на шее нет креста»:
В груди у них нет душеньки,
В глазах у них нет совести,
На шее — нет креста!
(«Кому на Руси жить хорошо» (1878) — 5, 156)
Крестьянских ходоков с их неизбывным горем, с извечными нерешенными проблемами не допустили к высокопоставленной персоне даже на порог (в наше время простым людям также сложно добиться аудиенции у первых лиц хотя бы муниципального уровня, не говоря уже о региональном и тем более — федеральном):
И пошли они, солнцем палимы,
Повторяя: «Суди его Бог!»,
Разводя безнадежно руками,
И, покуда я видеть их мог,
С непокрытыми шли головами… (2, 48)
Человеком «с народным сердцем»4 справедливо называл Некрасова критик Аполлон Григорьев. В многоголосом хоре народных стонов:
За заставой, в харчевне убогой
Все пропьют бедняки до рубля
И пойдут, побираясь дорогой,
И застонут… Родная земля!
Назови мне такую обитель,
Я такого угла не видал,
Где бы сеятель твой и хранитель,
Где бы русский мужик не стонал? (2, 49) –
громко звучит стон сердца самого поэта:
Надрывается сердце от муки,
Плохо верится в силу добра,
Внемля в мире царящие звуки
Барабанов, цепей, топора.
(«Надрывается сердце от муки…» (1863) — 2, 152)
Стенания и стоны захлестнули всю русскую землю. Всеобщий стон измученного народа в финале «Размышлений у парадного подъезда» усилен многократным строфическим повтором. Анафора «Стонет он…» в предельном эмоционально-смысловом выражении передает великую скорбь всей народной России: «великою скорбью народной / Переполнилась наша земля», — а не только частное горе каждого без исключения простого человека:
Стонет он по полям, по дорогам,
Стонет он по тюрьмам, по острогам,
В рудниках, на железной цепи;
Стонет он под овином, под стогом,
Под телегой, ночуя в степи;
Стонет в собственном бедном домишке,
Свету Божьего солнца не рад;
Стонет в каждом глухом городишке,
У подъезда судов и палат. (2, 49)
К «властителям и судиям» обращает поэт свой праведный гнев, когда рисует образ одного из «вершителей» судеб страны, обрекающего народ на страдания:
Не страшат тебя громы небесные,
А земные ты держишь в руках,
И несут эти люди безвестные
Неисходное горе в сердцах.
Что тебе эта скорбь вопиющая,
Что тебе этот бедный народ?
Вечным праздником быстро бегущая
Жизнь очнуться тебе не дает. (2, 48)
В своих тягостных «Размышлениях…» о будущем народа Некрасов не был оптимистичен:
Где народ, там и стон… Эх, сердечный!
Что же значит твой стон бесконечный?
Ты проснешься ль, исполненный сил,
Иль, судеб повинуясь закону,
Все, что мог, ты уже совершил, —
Создал песню, подобную стону,
И духовно навеки почил?.. (2, 49)
В социалистическую эпоху с ее чаяниями скорого светлого будущего, которое будто бы вот-вот должно наступить, нужно только еще больше усилий, ударного труда, побольше энтузиазма в строительстве коммунизма, — в эту эпоху тема беспросветных народных страданий отходила на второй план. Обществу дали надежду, поманили призрачным коммунистическим идеалом (сами основатели учения Маркс и Энгельс говорили именно о призраке: «Призрак бродит по Европе — призрак коммунизма»). Ради этого призрака люди в СССР готовы были выносить все тот же тяжкий рабский труд на заводах и фабриках, в колхозах и совхозах, на «стройках века». И не просто самоотверженно, с полной самоотдачей, а именно радостно, окрыленно, все с той же «мечтой-идеей». Да и стихи, песни были под стать:
Я там, где ребята толковые,
Я там, где плакаты «Вперед»,
Где песни рабочие новые
Страна трудовая поет.
Через несколько десятков лет все героические трудовые достижения советских людей были практически уничтожены… Заводы, фабрики в городах, сельскохозяйственные предприятия, животноводческие фермы, машинно-тракторные станции в селах были закрыты, разрушены. Русские деревни с их некогда кипучей, деятельной жизнью обезлюдели, вымерли… Результатами неимоверных усилий трудового народа воспользовалась кучка новых «хозяев жизни», безбожников.
Когда весь Советский Союз распевал: «Веселей, ребята, выпало нам / Строить путь железный, а короче — БАМ», никто не вспоминал некрасовские строки:
Да не робей за отчизну любезную…
Вынес достаточно русский народ,
Вынес и эту дорогу железную —
Вынесет все, что Господь ни пошлет!
Вынесет все — и широкую, ясную
Грудью дорогу проложит себе.
Жаль только — жить в эту пору прекрасную
Уж не придется — ни мне, ни тебе. (2, 170)
Предсказание о русском трудовом народушке, о недостижимой для него «прекрасной поре» сохраняет свою актуальность до сего времени. В стихотворении «Железная дорога» поэт обращался к маленькому мальчику Ване и говорил, что даже ему не суждено будет увидеть чаемого светлого будущего. Вслед за Некрасовым спустя двести лет мы все так же можем повторить нашим детям и внукам: «Жаль только — жить в эту пору прекрасную / Уж не придется — ни мне, ни тебе».
Современники поэта воспринимали его произведения как манифест революционной демократии, призыв к национально-освободительной борьбе. Некоторым читателям прежде и сейчас (хотя многие ли теперь читают Некрасова?) его стихи казались излишне назидательными, тенденциозными. Однако элемент дидактизма в лирике вызван ничем иным, как всепоглощающей любовью Некрасова к народу. В сложном эмоционально-смысловом комплексе соединялись у поэта-гражданина пламенная любовь к измученной Родине и жгучая ненависть к ее угнетателям:
И веря и не веря вновь
Мечте высокого призванья,
Он проповедует любовь
Враждебным словом отрицанья, —
И каждый звук его речей
Плодит ему врагов суровых,
И умных, и пустых людей,
Равно клеймить его готовых.
Со всех сторон его клянут
И, только труп его увидя,
Как много сделал он, поймут,
И как любил он — ненавидя!
(«Блажен незлобивый поэт…» (1852) — 1, 98)
Именно такая «любовь-ненависть» воодушевляла Некрасова, служила источником вдохновения, что и обусловливало неповторимое идейно-художественное своеобразие его произведений. Муза поэта на протяжении всего его творческого пути — родная сестра страдающего народа. Такой она была в 1840‑е годы («Вчерашний день, часу в шестом…» (1848)):
Вчерашний день, часу в шестом
Зашел я на Сенную;
Там били женщину кнутом,
Крестьянку молодую.
Ни звука из ее груди,
Лишь бич свистал, играя…
И Музе я сказал: «Гляди!
Сестра твоя родная!» (1, 69)
Такой же «сестрой народа» оставалась некрасовская Муза и спустя тридцать лет, до конца 1870‑х годов:
Не русский — взглянет без любви
На эту бледную, в крови,
Кнутом иссеченную Музу…
(«О Муза! я у двери гроба!» (1877) — 3, 218)
и до последнего вздоха поэта:
О Муза! наша песня спета.
Приди, закрой глаза поэта
На вечный сон небытия,
Сестра народа — и моя!
(«Музе» (1876) — 3, 183)
В романе «Три страны света» (1848) Некрасов выразил мысль о том, что всецелая увлеченность творца идеей предопределяет также высокую художественность его творения: «Когда художник до такой степени проникнут своей идеей, что не расстается с ней ни на минуту, что бы ни делал, о чем бы ни говорил, — верный признак, что произведение будет хорошо»5. В унисон звучат знаменитые строки некрасовской «Элегии» (1874):
Я лиру посвятил народу своему.
Быть может, я умру, неведомый ему,
Но я ему служил — и сердцем я спокоен…
Пускай наносит вред врагу не каждый воин,
Но каждый в бой иди! А бой решит судьба… (3, 151)
Духовное родство с народом, любовь к нему была не просто идеей, но являлась также глубоко личным чувством Некрасова. Это заметил и верно выразил его ровесник Фёдор Михайлович Достоевский (1821–1881): «любовь к народу была у Некрасова как бы исходом его собственной скорби по себе самом. <…> В служении сердцем своим и талантом своим он находил все свое очищение перед самим собой. Народ был настоящею внутреннею потребностью его не для одних стихов. В любви к нему он находил свое оправдание. Чувствами своими к народу он возвышал дух свой. <…> В любви к народу он находил нечто незыблемое, какой-то незыблемый и святой исход всему, что его мучило. А если так, то стало быть, и не находил ничего святее, незыблемее, истиннее, перед чем преклониться»6.
Первое оригинальное произведение Достоевского — роман «Бедные люди» (1846) –было опубликовано в «Петербургском сборнике», собранном и изданном Некрасовым. «Новый Гоголь явился», — с таким восторгом отозвался поэт о рукописи никому неизвестного тогда Достоевского, направившего свой писательский талант на защиту «бедных людей», «униженных и оскорбленных».
Их жизнь сам Некрасов знал не понаслышке. Лишенный какой бы то ни было материальной поддержки за то, что посмел ослушаться деспота-отца, прочившего сыну карьеру на военной службе, поэт уже в юности на своем собственном горьком опыте познал ужасы нищеты, голода, беспросветной нужды. Молодой человек в свои неполные 17 лет, вопреки родительской воле, летом 1838 года уехал из родного имения Ярославской губернии в Петербург, чтобы заняться в столице литературой — делом, к которому чувствовал пылкое внутреннее призвание. Но поначалу юноше пришлось вести жизнь литературного поденщика, чуть ли не раба: за жалкие гроши писать все, что только можно было хотя бы где-нибудь опубликовать.
Позднее в романе «Три страны света», написанном совместно с его гражданской женой А. Я. Панаевой, Некрасов нарисовал образ тупого, жадного и высокомерного издателя, который с презрением прогоняет нищего молодого литератора, даже не удосужившись прочитать его произведение. Без сомнения, в этой сцене унижения начинающего писателя много автобиографического: «мальчишка какой, который с голоду пишет в шестом этаже <…> Да ведь он сам виноват. Приходит бледный, мизерный такой, жмется, запинается, точно сейчас уличили его, что он платок из кармана украл… «Где вы служите?» — спрашиваю я. — Нигде, — говорит. «Какой ваш чин?» — Никакого, — говорит. <…> Ну, каков литератор? <…> — Какая же причина, — говорит, — вашего отказа? — Я рассмеялся. «Ну, какая причина? Ты, любезнейший, посмотри на себя, — говорю, — так и увидишь, какая причина»» (164–165).
В стихотворении «Праздник жизни — молодости годы…» (1855) поэт писал о себе:
Праздник жизни — молодости годы —
Я убил под тяжестью труда
И поэтом, баловнем свободы,
Другом лени — не был никогда. (1, 162)
Некрасов говорил о том времени: «Господи, сколько я работал. Уму непостижимо, сколько я работал». Но этот тяжкий труд не приносил ни морального удовлетворения, ни хотя бы скромного достатка. Некрасов вспоминал о начале 1840‑х годов: «Это было самое горькое время. Ровно три года я чувствовал себя каждый день голодным. Не раз доходило до того, что я отправлялся в один ресторан, где дозволялось читать газеты, даже если ничего и не спросил для себя. Возьмешь, бывало, газету, а сам пододвинешь к себе тарелку с хлебом и ешь». Даже в морозные зимы поэт носил тонкое холодное пальто, ночевал на чердаках, на личном опыте познал жизнь петербургских трущоб.
Роман «Три страны света» открывается эпизодом, возможно, связанным с подлинной биографией Некрасова. В комнатушке главного героя Тимофея Каютина — бедного молодого дворянина — ранним утром 183* года домохозяин выставил оконную раму, пока постоялец спал, чтобы хорошенько проморозить его и таким образом понудить жильца погасить долг по квартирной плате. Множество других автобиографических реалий, даже до мельчайших деталей, также вовлекаются в повествование: «Каютин отыскал старое пальто, <…> которое, впрочем, оказалось хоть куда, только петли прорваны» (33).
Тем не менее «школа бедности» (243) не сломила Некрасова, а только укрепила его духовную решимость не оставлять избранного пути: «Я дал себе слово не умереть на чердаке. Нет, — думал я, — будет и тех, которые погибли прежде меня, — я пробьюсь во что бы то ни стало». Так же настроен его герой Каютин: «Я соберу все мои силы, — буду работать без сна и без отдыха, добьюсь, что жизнь наша будет обеспечена, счастье наше будет упрочено» (28), — клянется он любимой девушке. В прямом смысле без сна и без отдыха работал сам Некрасов: «Я, бывало, запрусь, засвечу огни и пишу, пишу. Мне случалось писать без отдыху более суток. Времени не замечаешь, никуда ни ногой, огни горят, не знаешь, день ли, ночь ли; приляжешь на час, другой и опять за то же…»
Слово, данное самому себе: выбиться из нищеты, реализовать свой талант «во что бы то ни стало», — Некрасов сдержал:
Но с детства прочного и кровного союза
Со мною разорвать не торопилась Муза:
Чрез бездны темные насилия и зла,
Труда и голода она меня вела —
Почувствовать свои страданья научила
И свету возвестить о них благословила…
(«Муза» (1852) — 1, 100)
Он стал первостепенным поэтом, знаменитым издателем, редактором и автором легендарных журналов «Современник» и «Отечественные записки» — сверхпопулярных в России середины XIX века. В них Некрасов сумел сплотить наилучшие литературные силы страны, среди которых были Ф. М. Достоевский, И. С. Тургенев, И. А. Гончаров, А. Н. Островский, Л. Н. Толстой, М. Е. Салтыков‑Щедрин.
Наконец, Некрасов заработал свой вожделенный «миллион», который грезился ему еще в годы голодной юности. Некоторые отзвуки жизненного пути поэта слышны в строфах его «современной баллады» «Секрет» (1855):
Огни зажигались вечерние,
Выл ветер и дождик мочил,
Когда из Полтавской губернии
Я в город столичный входил.
В руках была палка предлинная,
Котомка пустая на ней,
На плечах шубенка овчинная,
В кармане пятнадцать грошей.
Ни денег, ни званья, ни племени,
Мал ростом и с виду смешон,
Да сорок лет минуло времени —
В кармане моем миллион! (1, 160–159)
Впрочем, в этой балладе представлена совсем другая история — предсмертная исповедь, позднее раскаяние старого богача-скряги, который нажил свое состояние воровством и грабежами.
В некрасовском творчестве показано, что в России это самый обычный и привычный путь первоначального сколачивания капиталов:
Где сплошь да рядом — видит Бог! –
Лежат в основе состоянья
Два-три фальшивых завещанья,
Убийство, кража и поджог!
(«Современники» (1875) — 4, 240)
ЧАСТЬ II
Один из антигероев сатирической поэмы «Современники» с говорящей фамилией Зацепин в порыве запоздалой откровенности, когда сам же он явился причиной гибели своего единственного сына, признается:
Я — вор! Я — рыцарь шайки той
Из всех племен, наречий, наций,
Что исповедует разбой
Под видом честных спекуляций!
<…>
Где позабудь покой и сон,
Добычу зорко карауля,
Где в результате — миллион
Или коническая пуля! (4, 240)
Возвращаясь к разговору о современном восприятии поэта студентами филологического факультета (другие вряд ли читают Некрасова), надо отметить весьма показательную особенность. Нынешним молодым людям его творчество уже не кажется архаичным, устаревшим, как представлялось молодежи в советский период. Наоборот, познакомившись с поэмой «Современники» сегодня, юноши и девушки единодушно подтверждают свое впечатление некой удивительной «машины времени»: то ли мы переместились в эпоху, описанную Некрасовым, то ли он перенесся в день нынешний и является нашим современником, очевидцем происходящего в России здесь и сейчас, изображая в точности эпоху дикого капитализма.
Поэма открывается меткой характеристикой этой эпохи. Подмечено и выражено настолько верно, что некрасовские слова сразу же стали универсальной крылатой фразой:
Я книгу взял, восстав от сна,
И прочитал я в ней:
«Бывали хуже времена,
Но не было подлей». (4, 187)
В «Современниках» представлен целый свод «новейших господ». Это буржуа, капиталисты, ростовщики-банкиры, коррумпированная государственная администрация с армией жадных чиновников, сословие так называемых благородных, продавших честь и совесть ради преступной наживы:
Грош у новейших господ
Выше стыда и закона;
Нынче тоскует лишь тот,
Кто не украл миллиона. (4, 241)
Все они видят свой идеал не в России, а в «американской мечте» о быстром обогащении:
Бредит Америкой Русь,
К ней тяготея сердечно…
Шуйско-Ивановский гусь —
Американец?.. Конечно!
Что ни попало — тащат,
«Наш идеал, — говорят, —
Заатлантический брат:
Бог его — тоже ведь доллар!..» (4, 241)
Поклоняясь золотому тельцу: «идеал их — телец золотой» (2, 236), — истинного Бога они чтут только ханжески. Так, «миллионщик-мукомол», привыкший умасливать остатки нечистой совести псевдорелигиозным благочестием, подобные советы раздает также своим преступным собратьям:
Чтобы совесть успокоить,
Поговей-ка ты постом,
Да советую устроить
Богадельный дом.
Перед ризницей святою
В ночь лампадки зажигай,
Да получше, без отстою,
Масло наливай! (4, 242–243)
В сатирической поэме изобличена целая галерея таких лихоимцев. Среди них — персонаж с весьма характерной фамилией — Савва Антихристов. Его сообщник, такой же пособник антихриста — садист-мироед, «купчина толстопузый» с фамилией, не менее говорящей:
Подошел и Фёдор Шкурин.
«Прочь! Не подходи!
Вместо сердца грош фальшивый
У тебя в груди!
Ты ребенком драл щетину
Из живых свиней,
А теперь ты тянешь жилы
Из живых людей!» (4, 243)
Еще один из когорты «денежных мешков» беззастенчиво бахвалится:
Уж лучше бить, чем битым быть,
Уж лучше есть арбузы, чем солому…
Сознал ты эту аксиому?
Так, стало, не о чем тужить! (4, 247)
Эти алчные, прожорливые вурдалаки, сосущие народную кровь, заглатывающие в свои адские утробы достояние и богатства России, не насытятся никогда, у них «иные аппетиты»:
И то уж хорошо, что выиграл ты бой…
Толпа идет избитою тропой;
Рабы довольны, если сыты,
Но нам даны иные аппетиты…
О Господи! Удвой желудок мой!
Утрой гортань! Учетвери мой разум!
Дай ножницы такие изобресть,
Чтоб целый мир остричь вплотную разом. (4, 247)
Здесь и хищные «банкиры» (4, 245), исполняющие свою «мелодию». В ней подаются «толковые советы», как избежать ответственности, проворовавшемуся грабителю государственной казны:
Денежки есть — нет беды,
Денежки есть — нет опасности
<…>
Вытрите слезы свои,
Преодолейте истерику.
Вы нам продайте паи,
Деньги пошлите в Америку.
Вы рассчитайте людей,
Вы распустите по городу
Слух о болезни своей,
Выкрасьте голову, бороду,
Брови… Оденьтесь тепло.
Вы до Кронштадта на катере,
Вы на корабль… под крыло
К насей финансовой матери1.
Денежки — добрый товар, —
Вы поселяйтесь на жительство,
Где не достанет правительство,
И поживайте как — царрр!.. (4, 245)
Современник Некрасова, великий русский писатель Николай Семёнович Лесков в романе «На ножах» разоблачил один из распространенных способов многовековой массовой мимикрии противников Христа, подобных Тихону Кишенскому — экс-нигилисту, жадному и хитрому ростовщику, мошеннику, продажному журналисту, вероломному интригану, шпиону, «полицианту», подлецу и предателю — словом, «деятелю на все руки». Таким, как он, «нужен столбовой дворянин», в том числе и для того, чтобы под прикрытием знатных фамилий пробираться на руководящие должности, занимать ключевые посты в государственных, коммерческих, религиозных, общественных учреждениях России с целью разлагать и уничтожать население страны, глумясь над его христианскими идеалами и православной верой; маскируясь русскими именованиями и вывесками; снаружи рядясь в овечьи шкуры, будучи изнутри волками; фарисейски прикрываясь благими целями доброделания, безбожно обогащаться, получать свои барыши, выгоды, прибыли и сверхприбыли, служить не Богу, а мамоне.
В одной компании с грабителями и коррупционерами — видный государственный деятель, носящий личину неподкупного борца с коррупцией:
Гонитель воров беспощадный,
Блистающий честностью муж
Ждет случая хапнуть громадный,
Приличный амбиции куш! (4, 242)
Все они чувствуют себя героями, «триумфаторами» (глава «Юбиляры и триумфаторы»), торжествующими «блестящую победу» в ограблении России:
Мелькают крупные слова:
«Герою много лет…»
«Ликуй, Орёл!..» «Гордись, Москва!»(4, 188)
Ужасающе омерзительны паразитирующие на жизни страны и народа эти ликующие упыри. Общения с ними надо чуждаться, подобно тому, как следует избегать малейшего соприкосновения с гнусными тварями, мерзкими ядовитыми гадами:
Прочь! Гнушаюсь ваших уз!
Проклинаю процветающий,
Всеберущий, всехватающий,
Всеворующий союз!.. (4, 245)
«Струны карающей лиры» (2, 231) в оригинальной мозаике поэмы задевают и «военных чинов», и «статских тузов», и «безличную сволочь салонов» (2, 232) — «Общество пестрое: франты, гусары, / И генерал, и банкир, и кулак» (4, 204) — всех, у кого на уме только деньги, нажива, капитал, стремление к безумной роскоши:
Каждый графом живет:
Дай квартиру в пятьсот,
Дай камин и от Тура кушетку.
Одевает жену —
Так, что только ну, ну!
И публично содержит лоретку!
(«Финансовые соображения» (1861) — 2, 102)
В поэме «Балет» (1866) Некрасов изобличает тлетворную атмосферу духовно-нравственного разложения, распада человеческих связей, физического вырождения:
Разорило чиновников чванство,
Прожилась за границею знать,
Отчего оголело дворянство,
Неприятно и речь затевать! (2, 233)
Всеобщая продажность как следствие маниакальной одержимости идеей обогащения любыми путями доходит до крайних пределов. Даже молодые люди — и юноши, и барышни — готовы выставлять себя, свою юность на продажу. Но богатых дряхлых покупателей — охотников до такого «товара» — еще требуется поискать:
Тщетно юноши рыщут по балам,
Тщетно барышни рядятся в пух —
Вовсе нет стариков с капиталом,
Вовсе нет с капиталом старух! (2, 233)
Солидные капиталы в России, конечно, есть. Только сосредоточены они в руках у немногих:
Есть в России еще миллионы,
Стоит только на ложи взглянуть,
Где уселись банкирские жены, —
Сотня тысяч рублей, что ни грудь!
В жемчугах лебединые шеи,
Бриллиант по ореху в ушах!(2, 235)
Потребительским товаром также становится женская красота.
Позавидуй! Эффект чрезвычайный!
Бриллианты, цветы, кружева,
Доводящие ум до восторга,
И на лбу роковые слова:
«Продается с публичного торга!»
(«Убогая и нарядная» (1857) — 2, 40)
Представительницы прекрасного пола, напрочь лишенные возвышенных чувств, мечтают не о любви, а том, как бы продать свою красоту подороже:
Вообще в бельэтаже сияло
Много дам и девиц красотой.
Очи чудные так и сверкали,
Но кому же сверкали они?
Доблесть, молодость, сила — пленяли
Сердце женское в древние дни.
Наши девы практичней, умнее,
Идеал их — телец золотой, <…> (2, 236)
Со времени создания этих некрасовских произведений с их социально-политической аналитикой словно ничего не изменилось. Поэт живет в двух эпохах: в конце XIX-го века и в веке XXI-м. По-прежнему в России:
Администрация — берет
И очень скупо выпускает,
Плутосократия дерет
И ничего не возвращает
(«Что нового?» — 3, 221)
Все так же страна в глубоком финансовом кризисе:
Из столиц каждый час
Весть доходит до нас
Про какой-то финансовый кризис.
Эх! Вольно ж, господа,
Вам туда и сюда
Необдуманно деньги транжирить.
(«Финансовые соображения» (1861) — 2, 100)
Процветания, обновления народной жизни к лучшему не замечается нигде и, по всей видимости, ждать его в скором будущем глупо:
Что ж я не вижу следов обновленья
В бедной отчизне моей?
<…>
В жизни крестьянина, ныне свободного,
Бедность, невежество, мрак.
Где же ты, тайна довольства народного?
Ворон в ответ мне прокаркал: «дурак!»
(«Время-то есть, да писать нет возможности…» (1876) — 3, 173)
Тех, кто ратует за идеалы «любви, свободы, мира», в «век крови и меча» становится все меньше:
Где вы — певцы любви, свободы, мира
И доблести?.. Век «крови и меча»!
На трон земли ты посадил банкира,
Провозгласил героем палача…
(«Поэту (Памяти Шиллера)» (1874) — 3, 166)
При таком социально-политическом устройстве, когда «Душно! Без счастья и воли / Ночь бесконечно длинна. / Буря бы грянула, что ли? / Чаша с краями полна!» (3, 64) — культивируются провокации, доносы, предательство:
В наши дни одним шпионам
Безопасно, как воронам
В городской черте.
(«Праздному юноше» — 3, 225)
Люди, неравнодушные к судьбе родины и народа, практически лишены возможности собраться с силами.
За желанье свободы народу
Потеряем мы сами свободу,
За святое стремленье к добру, —
Нам в тюрьме отведут конуру.
(«За желанье свободы народу…» — 3, 228)
Боль об истерзанном народе и о замученных его защитниках наполняется в некрасовской лирике молитвенным пафосом:
Войди! Христос наложит руки
И снимет волею святой
С души оковы, с сердца муки
И язвы с совести больной…
Я внял… я детски умилился…
И долго я рыдал и бился
О плиты старые челом,
Чтобы простил, чтоб заступился,
Чтоб осенил меня крестом
Бог угнетенных, Бог скорбящих,
Бог поколений, предстоящих
Пред этим скудным алтарем!
(«Тишина» (1857) — 4, 52)
Это общая молитва с народом — единым сердцем:
Все население, старо и молодо,
С плачем поклоны кладет,
О прекращении лютого голода
Молится жарко народ.
Редко я в нем настроение строже
И сокрушенней видал!
«Милуй народ и друзей его, Боже! —
Сам я невольно шептал. —
Внемли моление наше сердечное
О послуживших ему…
Об осужденных в изгнание вечное,
О заточенных в тюрьму,
О претерпевших борьбу многолетнюю
И устоявших в борьбе,
Слышавших рабскую песню последнюю,
Молимся, Боже, Тебе».
(«Молебен» (1876) — 3, 181)
В стихотворении «Пророк» (1874) Некрасов создал идеальный образ выдающегося общественного деятеля — отважного борца со злом и с несправедливостью. Это не портрет Н. Г. Чернышевского (как учили в советской школе), а поэтическое выражение гражданского идеала. Однако земной путь такого пророка, отважно несущего заповеди Христа, — это крестный путь. Он исполнен страданий, заканчивается трагически, подобно земному пути Господа на Голгофе:
Его еще покамест не распяли,
Но час придет — он будет на кресте;
Его послал Бог гнева и печали
Рабам земли напомнить о Христе. (3, 154)
Лирического героя некрасовской поэзии восхищает способность к самоотверженному служению Истине. Эта судьба представляется возвышенной и завидной:
Есть времена, есть целые века,
В которые нет ничего желанней,
Прекраснее — тернового венка…
(«Мать» (1868) — 3, 62)
Но в себе самом поэт не находил достаточно сил, чтобы разделить такую судьбу. Оттого испытывал он настоящую духовную скорбь, постоянные укоры совести:
Узы дружбы, союзов сердечных —
Все порвалось: мне с детства судьба
Посылала врагов долговечных,
А друзей уносила борьба.
Песни вещие их не допеты,
Пали жертвой насилья, измен
В цвете лет; на меня их портреты
Укоризненно смотрят со стен.
(«Скоро стану добычею тленья…» (1876) — 3, 176)
Некрасову всегда казалось, что для родины и народа он сделал слишком мало — и в творческом плане, и в общественно-политической жизни: «Мне борьба мешала быть поэтом, / Песни мне мешали быть бойцом» («З<и>не» (1876) — 3, 175). Наделенный даром неумолкающей совести, он скорбел и «по себе самом» (согласно чуткому замечанию Достоевского), по своему собственному несовершенству:
Любовь и Труд — под грудами развалин!
Куда ни глянь — предательство, вражда,
А ты молчишь — бездействен и печален,
И медленно сгораешь от стыда.
И Небу шлешь укор за дар счастливый:
Зачем тебя венчало им оно,
Когда душе мечтательно-пугливой
Решимости бороться не дано?..
(«Поэту» (1877) — 3, 302)
Зинаида Гиппиус в работе «Загадка Некрасова» (1938) справедливо и тонко отмечала, что поэту «был послан великий дар — Совесть, если в песнях его плачет она, и ею терзались его душа и тело. Не она ли подсказала — не уму, а сердцу его, что не нужно оправданья, нужно прощенье?»7
Пусть не забывают об этом те «радетели», которые даже и сегодня пытаются чернить имя великого Поэта, жонглируя фактами его частной жизни и оставляя в стороне его творческий подвиг:
Много, я знаю, найдется радетелей,
Все обо мне прокричат,
Жаль только, мало таких благодетелей,
Что погрустят да смолчат.
(«Угомонись, моя Муза задорная…» (1876) — 3, 177)
К «остервенелой толпе» злопыхателей, готовых побивать камнями за каждый нетвердый шаг или неверный «лиры звук», но забывающих о Христовой заповеди: «кто из вас без греха первый брось <…> камень» (Ин. 8: 7), обращался Некрасов в стихотворении «Зачем меня на части рвете…» (1867): «Не оправданий я ищу, / Я только суд твой отвергаю» (3, 45).
«Некрасов никогда, ни перед кем и ни в чем, не оправдывался: он только просил прощенья. Родине, друзьям, врагам, любимой женщине он говорил «прости»! «Прости» было и последним, невнятно прошептанным словом его перед кончиной»8. Как лирическое заклинание звучит шедевр некрасовской любовной лирики из «Панаевского цикла» стихотворений:
Прости! Не помни дней паденья,
Тоски, унынья, озлобленья, —
Не помни бурь, не помни слез,
Не помни ревности угроз!
Но дни, когда любви светило
Над нами ласково всходило
И бодро мы свершали путь, —
Благослови и не забудь!
(«Прости» (1856) — 2, 30)
Еще в ранней молодости поэт задумывался о том, как совершится последний исход от земной жизни. В юношеский сборник стихотворений Некрасова «Мечты и звуки» было включено послание «Смерти» (1838). 17‑летнему поэту мечталось, чтобы при переходе к «жизни неземной» душа была свободной от греховной суетности, молитвенно настроенной, чистой:
Не приходи в часы волнений,
Сердечных бурь и мятежей,
Когда душа огнем мучений
Сгорает в пламени страстей. <…>
Приди ко мне в часы забвенья
И о страстях и о земле,
Когда святое вдохновенье
Горит в груди и на челе; <…>
Когда я мыслью улетаю
В обитель к Горнему Царю,
Когда пою, когда мечтаю,
Когда молитву говорю.
Я близок к Небу — смерти время!
Нетруден будет переход;
Душа, покинув жизни бремя,
Без страха в Небо перейдет… (1, 188–189)
Спустя 40 лет после этих стихов жизненный круг замкнулся. Прежде чем перейти в жизнь вечную (Ин. 12: 50), Некрасов претерпел длительное мучительное умирание от тяжелой болезни:
Двести уж дней,
Двести ночей
Муки мои продолжаются;
Ночью и днем
В сердце твоем
Стоны мои отзываются
(«З<и>не» (1876) — 3, 179)
В перерывах между приступами нестерпимой боли поэт и на смертном одре продолжал творить. Его цикл «Последние песни» (1876–1877) — это не только хроника течения смертельной болезни, физических и нравственных мучений страдальца:
Непобедимое страданье,
Неутолимая тоска…
Влечет, как жертву на закланье,
Недуга черная рука. (3, 203)
Здесь слышится и своеобразное «самоотпевание» поэта:
Скоро стану добычею тленья.
Тяжело умирать, хорошо умереть;
Ничьего не прошу сожаленья,
Да и некому будет жалеть. (3, 176)
В полный голос звучат мотивы исповедальные, покаянные:
О Муза! я у двери гроба!
Пускай я много виноват,
Пусть увеличит во сто крат
Мои вины людская злоба —
Не плачь! Завиден жребий наш <…>
(«О Муза! я у двери гроба!..» (1877) — 3, 218)
В то же время Некрасов сохраняет стойкость и мужество, проявляет необыкновенную силу духа:
Борюсь с мучительным недугом,
Борюсь — до скрежета зубов…
О Муза! ты была мне другом,
Приди на мой последний зов!
Уж я знавал такие грозы;
Ты силу чудную дала,
В колючий терн вплетая розы,
Ты пытку вынесть помогла.
(«Вступление к песням 1876–1877 годов» — 3, 184)
С исключительным лирическим проникновением обращается поэт к Родине, которой служила его Муза, смиренно испрашивая прощения: «За каплю крови, общую с народом, / Мои вины, о Родина! прости!..» (3, 41) — и последнего благословения:
Много истратят задора горячего
Все над могилой моей.
Родина милая, сына лежачего
Благослови, а не бей!..
(«Угомонись, моя Муза задорная…» (1876) — 3, 177)
«Венец любви, венец прощенья, / Дар кроткой Родины твоей…» («Баюшки-баю» (1877) — 3, 204) поэту был ниспослан.
Поразительно, что похоронные мотивы «самоотпевания» слились у Некрасова с мотивами оптимистичными, жизнеутверждающими:
Устал я, устал я… мне время уснуть,
О Русь! ты несчастна… я знаю…
Но все ж, озирая мой пройденный путь,
Я к лучшему шаг замечаю.
(«Устал я …» (1877) — 3, 217)
Торжествующий голос поистине пасхального Воскресения, победного возрождения также в полную силу звучит в «Последних песнях» Некрасова:
Так запой, о поэт! Чтобы всем матерям
На Руси на Святой, по глухим деревням,
Было слышно, что враг сокрушен, полонен,
А твой сын — невредим, и победа за ним,
Не велит унывать, посылает поклон.
(«Так запой, о поэт!..» (1877) — 3, 212)
В вершинном произведении своего творчества — эпической поэме «Кому на Руси жить хорошо», которую поэт писал до последних дней своих, но она так и осталась незавершенной, Некрасов создал удивительно яркий и цельный образ русского народа — не только мученика и страстотерпца, но и могучего богатыря, исполненного физических и духовных сил, истинного христианского духа свободы. Таков столетний Савелий, богатырь святорусский:
Уйдет в свою светелочку,
Читает Святцы, крестится,
Да вдруг и скажет весело:
«Клейменый, да не раб!»… —
весьма поучительный образ для затейников современных «меток», «штампов», «кодов», возжелавших поставить на людей рабское «клеймо», как на товар.
Горячую веру в силу и мощь русского народа, в счастливое будущее России: «Свободной, гордой и счастливой / Увидишь родину свою» (3, 204) — выразил Николай Алексеевич Некрасов:
Еще народу русскому
Пределы не поставлены:
Пред ним широкий путь!
Будем верить и мы…
ПРИМЕЧАНИЯ К ЧАСТИ I
1. Некрасов Н. А. Железная дорога // Некрасов Н. А. Собр. соч.: В 15 т. — Л.: Наука, 1981– 2000. — Т. 2. — С. 169–170. Далее ссылки на это издание приводятся в тексте с указанием тома и страницы.
2. Антонович М. А. Несколько слов о Николае Алексеевиче Некрасове, 1878 // Русская критика XVIII–XIX веков. — М.: Просвещение, 1978. — С. 381.
3. Григорьев А. Стихотворения Н. Некрасова // Григорьев А. Литературная критика. — М.: Худож. лит., 1967. — С. 486.
4. Там же. — С. 458.
5. Некрасов Н. А., Панаева А. Я. Три страны света. — Курск, 1960. — С. 243. Далее ссылки на это издание приводятся в тексте с указанием страниц.
6. Достоевский Ф. М. Дневник писателя за 1877 год. Глава вторая, I, IV // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. — Т. 26. — Л.: Наука, 1984. — С. 123–126.
ПРИМЕЧАНИЯ К ЧАСТИ II
7. Гиппиус З. Н. Загадка Некрасова // Гиппиус З. Н. Арифметика любви (1931–1939). — СПб.: Росток, 2003.
8. Там же.